Земной свой путь пройдя до середины и основательно перелопатив многое из созданного человеческой культурой за последние пару тысячелетий, я начала ловить себя на дурацком вопросе: а чего я, собственно, ищу во всем этом искусстве? Умнее оно не делает, счастливее тоже. Попытки объяснять искусство уже к концу прошлого века человечество изрядно утомили. И не потому что не увенчались успехом, а как раз наоборот – потому, что философствующие гуманитарии тотально все объяснили. Любая картина или книга присутствуют сегодня в заранее заданном поле готовых интерпретаций. Оценивать, по большому счету, можно лишь технику исполнения. Что требует от оценщика изрядного профессионализма и чревато вкусовщиной, а читателю-непрофессионалу сразу навевает скуку.

Но вот что удивительно: каждый раз, когда я заново прокручиваю у себя в голове все эти, вроде бы, верные аргументы, я им не верю. Потому что мне упорно продолжают попадаться произведения, которые я невольно оцениваю на совершенно других основаниях – я просто улыбаюсь, говорю «здорово», завожусь. То есть художник до сих пор может тронуть какой-то нерв. Как? За счет чего?

Вот история с картинами Милы Арбузовой: я посмотрела, и мне безоговорочно понравилось. Что-то блеснуло. Я сказала себе: это про нас, про теперешнюю жизнь, про что-то мной самой недопонятое. Есть здесь какой-то что ли реализм. Хотя бы потому, что именно это я все время и вижу. Этот эффект доверия к простым, даже банальным картинкам интригует.

Что можно сказать с формальной стороны? Что работы из серии «Хроника нерегистрируемых событий» являются перерисованными любительскими снимками. Само по себе это, однако, едва ли может добавить им магии – пресыщенность визуальным мусором, порожденным технологией point-and-shoot, является отличительной чертой современного горожанина. Пожалуй, нет ничего более типового и бессмысленного, чем существующий в миллионах экземплярах снимок в жанре «уснувшие после пьянки» (исходный сюжет работы Afterparty), «девушка в ванной снимает свои ноги» («Оазис»), «я на улице Косыгина» (All you need is love) или «машины, припаркованные в моем дворе» («Раша. Хроника нерегистрируемых событий»).

Простой перевод снэпшота в живописную технику, если дело ограничивается только этим, безусловно, несколько улучшает его визуальное качество: художник будто исправляет ляпы неопытного фотографа, выступая в роли ретушера – выравнивает экспозицию, убирает мусор, восстанавливает резкость. Это, однако, лишь делает «визуальный текст» чуть более читабельным, но никак не влияет на его смысл (точнее, отсутствие всякого смысла).

Можно добавить, что художник берется здесь и за более «серьезную» ретушь, отождествляя кисть с одноименным инструментом Фотошопа (наиболее яркие примеры – «Кристально чистое» и «Солнечные дни»). Ход очень логичный: украшательством визуального мусора самозабвенно занимается большая часть его создателей. Кто-то балуется с фильтром «психоделика», кто-то – с фильтром «сухая кисть», кто-то поскромнее – просто выкручивает контрастность до уровня «черное на белом» («Вейтинг фор зе саммер»). То, что получается, не имеет никакого отношения к живописи и какой-либо реальности, кроме наглядного свидетельства чудного энтузиазма фотошопера. Однако на упомянутых работах Арбузовой весь этот «трэш» не только не раздражает, но наоборот кажется чем-то крайне важным. В чем же трюк, благодаря которому происходит преображение?

Смысл приема Арбузовой – имитация любительской фотографии – не в пародировании неумелых «художников», а в попытке внятным художественным языком выразить то, что они, сами того не понимая, хотели бы сказать. Импульс, заставляющий туриста, подростка или нетрезвого горожанина (в любом случае – человека «несерьезного»), выхватить «мыльницу» и отщелкать все, что попадется на глаза, отнюдь не бессмыслен. Можно противопоставить продуктам этого импульса «хорошую фотографию» (что равнозначно отказу обычному человеку в праве заниматься искусством), а можно дать ему шанс и показать то, что он на самом деле хотел (или мог бы хотеть) сказать. Работы Арбузовой демонстрируют основную черту любительского снэпшоттерства: необязательность этих снимков. У Арбузовой «бездумность» этой «необязательности» преодолевается художническим усилием: ну вот не лень ей было все это писать акрилом на холсте. Необязательность становится обдуманной.

Собственно, в этом я и усматриваю страшно дорогой для меня смысл ее живописи: предмет художественного мышления не только может, но и должен быть необязательным. Бессмысленно думать о «важнейших проблемах», вслушиваться в «вызовы времени» и обращать внимание на «болевые точки». Ничего нового мы по этому поводу не надумаем, логическая обязательность «важнейших проблем современности» не имеет человеческого измерения. Иными словами, мы ничего не можем по поводу этих проблем поделать. А что-то делать любому человеку хочется. Причем желательно осмысленно делать. И Мила Арбузова предлагает взглянуть на себя, отменив пре-инсталлированные в каждом из нас смысловые фильтры. И что-то про себя и окружающий мир понять. И тем самым что-то с ним сделать.

Поясню на примере. Как мы обычно ходим по спальным районам нашего города? Быстро. И желательно с музыкой в ушах. Культурный инстинкт советует нам как можно меньше внимания уделять окружающей среде. Потому что она ужасна и бесчеловечна. Потому что она оскорбляет наши эстетические чувства. Потому что действует на любого человека подавляюще и депрессивно. К тому же у нас в городе есть пока что где погулять с открытыми глазами и вниманием к окружающему. Для таких прогулок существует «исторический центр». Итак, нам нужно, чтобы окружающее себя «культурно легитимировало» – и только тогда мы будем готовы на него смотреть. В других условиях мы не видим в нем ничего человеческого.

Мила Арбузова предлагает от этого высокомерия отказаться. На том основании, что мы же среди всего этого, тем не менее, живем. И другой мироокружности нам не дано. Само признание кошмара наших окраин «мироокружностью» сразу же наделяет их смыслом. И там тоже живут люди. Собственно, мы и живем. И среди всего этого мы продолжаем думать, работать, любить, ненавидеть, рожать и умирать. Можно всмотреться в этот мир и многое узнать в нем о себе.

Или вот киоск. Как мы обычно покупаем в нем то, что нам нужно: сигареты, пиво, воду? Мы сосредотачиваемся. Регистрируем на этой невыносимо гадкой витрине свой родной Gauloises (или у кого что), выжидаем очередь и решительно требуем свой родной Gauloises и только его. Платим, получаем, и отходим от киоска с чувством облегчения. И мотивы нашего поведения вполне понятны. А Мила Арбузова предлагает подойти к этому предмету расслабленно. И увидеть в нем единственный в округе островок стабильности. Все меняется, а киоск стоит уже лет пятнадцать. Можно пить водку, можно пить пиво – а за добавкой все равно тянешься к нему. И как бы пьян ты в этот момент ни был, он все равно стоит там, светлый такой, и эту добавку тебе предлагает.

Или вот сапоги на девушках (работа «Солнечные дни»). Я, признаться, сама люблю эти сапоги разглядывать. Но в моих размышлениях всегда присутствуют «соображения»: меня интересует, как девушкам удается проходить в этой обуви с утра до вечера, как часто они теряют в метро набойки со своих шпилек, сколько внутренней дисциплины требуется, чтобы вот так несгибаемо топать в этой обуви по купчинской, например, грязи. А Мила Арбузова предлагает мне не размышления о бессмысленности этого «шпилечного героизма», а слепок с того понимания жизни, в котором такой героизм абсолютно необходим. Ну нет у этих девушек лиц. Есть солнце, есть радужные разводы от какой-то химической грязи под ногами. И есть эти прекрасные сапоги. А кроме сапог – ничего нет. Ну разве что розовый телефон. Но жить-то все равно надо. Они живут, и в этой жизни – surprise, surprise – есть смысл!

Благодаря картинкам Милы Арбузовой мне сегодня удалось понять, чего я ищу в искусстве (это такой вопрос, который требует постоянно возобновляемых размышлений). Я ищу в нем суть дела. Я все время надеюсь, что художник покажет мне предмет или проблему, касающуюся лично меня. Такую, по поводу которой я сама смогу нечто сделать. Не рассказывайте мне о голодающих в Африке, расскажите мне о слепо-глухо-немых петербуржцах, отделенных от реальности собственной жизни массой культурных запретов, правил и формул. То, что нас окружает, ни в коей мере не соответствует нашим понятиям о том, каким оно должно быть. И это, конечно, неприятно. Зато у нас достаточно ума, чтобы попытаться разглядеть в существующем его позитивные основания. Они крайне необязательны. Но с ними можно жить и взаимодействовать. Собственно, это и заводит. Чувствуешь себя, наконец, человеком. В чем и состоит смысл искусства вообще и искусства Милы Арбузовой в частности. С моей совершенно необязательной точки зрения.

Так из  "общего места" банальное внезапно оказывалось уникальным. Из места многократного повторения превращалась в несхватываемый сознанием отпечаток реальности,  мимолетный осколок «истины» или «правды», который можно заполучить по чудесному мановению или  случайному произволу.
В лучах этой славы банального   складывалась история современной культуры, где почтенные вывески соседствовали с масскультом.
Cовременная апология повседневного, предлагающая искать реальность именно в "ускользающем, массовом, неподвластном сознанию», здесь смыкалась с традицией авангарда, полагавшего за  непосредственностью (автоматизмом) выход во внеисторическое/трансцендентное. А очарованность «случайным, несобственным, созданным для забвения» рифмовалась с модернисткой верой в наивное,  позволившей Бранкузи сказать: "Когда мы перестаем быть детьми - мы уже мертвы".
На протяжении века от импрессионистов до минималистов, от примитивистов до абстракционистов «банальное» пользовалось неизменным успехом и соучастием. Все это время оно  утверждало одни и те же вариации принципов: превосходство формы над содержанием, отказ  от  иллюстративной   повествовательности, смысла, истории. Банальное тяготело к молчанию, закрывало доступ в репрезентацию, взамен предлагая объект, который не вел ни к чему, кроме себя, не высказывался ни о чем, кроме себя, не развивался,  не выходил за собственные пределы. Словно зеркальный  куб Тони Смита. 
 

…
Удивительное заблуждение. Как если бы можно  вообразить себе образ, не отбрасывающий тени. Столь молчаливый, столь замкнутый на себе, что одним только существованием остановил бы  работу воображения. Столь солиптический,  предельный и недвусмысленный, что любое высказывание о нем оказывалось его же дословной цитатой.
Фактически мечтая о существовании подобного образа, мы мечтаем освоить действительность непосредственно, высказаться о мире  без всяких потерь.  В искусстве такой шанс нам был  неоднократно представлен:  банальное то выступало  в роли "буквального" (Уорхол), то в образе "повседневного" (Джармуш), то под маской "естественного" (Херст). Нам утверждали, что женское тело, природный ландшафт, или же  "повседневность за кофе и сигаретами"  - это те самые предельные образы мира,  отрицающие как собственную глубину, так и возможность любого приписываемого извне "содержания". Банальное свидетельствовало лишь о собственном месте, отказываясь свидетельствовать о чем-то ином.
И тут происходило любопытное зрелище -  эта уловка банального нас словно бы парализовала. В  его демонстративном отказе  "быть чем-то иным" (обладать «внутренним содержанием») таился вызов нашему взгляду. В его утверждении равенства («здесь нет ничего, кроме женщины, которая занимается рутинным домашним трудом», «здесь нет ничего кроме людей, праздно болтающих ни о чем и курящих сигареты») была своя волнующая драматургия. Драматургия отсутствия.

…
Живопись Милы Арбузовой будто бы провоцирует нас увидеть ее в ракурсе той самой необязательной повседневности, которая ничего не взыскует, ни о чем особом не повествует, иными словами, не прогибает пространство каким-нибудь неожиданным смыслом. Как модно сегодня думать: «Предмет искусства должен быть предельно необязателен».
Оставим в покое призраки тех, кто мыслил иначе (а именно, всю до- и постренессансную живопись, всех проклятых романтиков-пейзажистов, зачем-то писавших гористые ландшафты, наводнения и  прочие «извержения Везувия»). Допустим, что Мила Арбузова действительно интересуется «трэшем» и «взглядом любителя-неофита». Допустим, что ее живопись, чисто формально работает с взглядом, который  бесцельно блуждает средь однотипных окраин,  не выделяя из пространства сюжет,  а просто-напросто умножая реальность с помощью мыльницы.
Однако же. Если следовать за названием («Хроника нерегистрируемых процессов»), художник задумывал не коллекцию (которая, как известно, необязательна), а, скорей, каталог, во всяком случае, стремился выделить из реальности то, что обычно не попадает в поле случайного взгляда. 
Отсюда и явная постановочность кадра («Внутренняя Азия»), и целенаправленный выбор среды (“All we need is love”), и сюжет, отчетливо ведущий генеалогию то от Линча (депрессивный гламур «Вэйтинг фор Саммер»), то от Гогена («Едоки арбузов») - скажем, как реплика его таитянским пейзажам.
Фиксируя повседневное, ее живопись будто бы желает сообщить нам нечто о «правде жизни», однако говорит лишь о законах нашего взгляда, давая в распоряжение и картину, и дискурс.
Да, художница заселяет холст вполне прозаичной  натурой - торсы на пляже, лакированные солнцем тела, покатые ребра автомобилей. Да, эта натура - бабушки с семечками, ларьки, типовые спальники - вроде бы не настаивает ни на чем, кроме собственного присутствия.
Однако чем циничней она бравирует бессодержательностью, тем сильнее взывает к поискам смысла. Чем равнодушнее утверждает "небытие", тем активнее уверяет в невозможности помыслить  отсутствие. И, наконец, чем буквальней она хочет казаться, тем более выразительной и сложной  она становится.
Принцип Арбузовой - идти через умножение предметной среды,  достигая не полноты, но отсутствия. Корпулентные дядьки на пляже, девушки с пакетами «Манго», купчинские Лолиты… Все предельно  банально, и вдруг - ярко-желтая арабеска чулка («Sunny Days»), или нога на фоне малахитовой плитки («Оазис»), Амстердам, лишившийся всех культурных аллюзий и явившийся в виде кислотной марки, или  опрокинутый в сиреневый морок ларек с красноречивым и ироничным заголовком «Все течет». Так автор,  пытающийся воспроизвести  повседневность, немедленно отрицает ее.
Как известно, банальное-как-повседневное не добилось больших высот на поле масс-медиа, где, казалось бы, ему отведены почетное место и рейтинг. Бесконечные реалити-шоу, без перерыва транслирующие реальность, всегда  выглядели дешевым спектаклем, потому что всего лишь инсценировали  банальность,  профанируя ее на уровне исполнения («Это не повседневность, это всего лишь ее имитация», - вот самый растиражированный упрек торговцам реальностью). И наоборот, сермяжные примитивы Милы Арбузовой вызывают к жизни «правдивые формы банального», но самим фактом «отбора» этой искусно добытой реальности от банальности ускользают.
(«Это слишком естественно, чтобы быть настоящей банальностью»,  -  сказали бы мы).
Так  банальное постоянно  терпит фиаско – оно всегда оказывается в другом месте. С чем это связано?  - С немиметической природой банального. Банальное неподражаемо, в него невозможно попасть. Как архитонко заметил Барт: «У банального отсутствует тело».